3ve3da.jpg  [ХВВАУЛ-74] Харьковское Высшее Военное Авиационное ордена Красной Звезды Училище Лётчиков ВВС
им. дважды Героя Советского Союз
а С.И. Грицевца
homemail
< Октябрь 2009 >
П В С Ч П С В
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31  
Сообщения чата
Сейчас 513 гостей и 2 пользователей онлайн
  • upatrumclem

PDF Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 10
ХудшийЛучший 
ЗАРНИЦЫ ПАМЯТИ. ЗАПИСКИ КУРСАНТА ЛЁТНОГО УЧИЛИЩА
Автор: Юрий Фёдоров   
918.jpg
Эпизод
\\\\[1й]////
СТАРШИНА КУРСА СТАРШИНА МУЛЛЕР В.А.
НАЧАЛЬНИК КУРСА МАЙОР ЛЕТЧЕНКО П.П.
 
•>> Как я был старшим по мытью полов в команде опазданцев
•>> Почему безделие делает курсанта счастливее
•>> Как я провёл начальника курса и утёр нос своему сержанту



ЧАСТЬ I. НА ПУТИ К МЕЧТЕ
ХВВАУЛ. Гарнизон Рогань («Военвед»)

5 декабря 1971 г. (воскресенье)
Меняю яркие воспоминания на свежие ощущения.
Михаил ЖВАНЕЦКИЙ
      …Сегодня ко мне приезжала мама! Она помнит всё время обо мне. И, вижу, скучает!
      Бедная мамочка! Моё поступление в военное училище не сулит ей ничего хорошего. А как трудно быть одной на старости лет! Ведь она не сможет ездить со мной по полкам! Будет здесь, в Харькове. И она – милая, добрая, хорошая – одна. Заболеет – и некому будет воды поднести! А я в это время буду далеко, и знать ничего не буду!
      Милая мамочка! Чем же помочь тебе? Чем облегчить твою старость?
      Я ведь для себя решил: после окончания училища несколько лет полетать в строевой части, набраться опыта и написать рапорт, чтобы направить спецом в какую-нибудь развивающуюся или воюющую страну. [О, святая простота!] На передовые рубежи борьбы с этим зверьём-империализмом, для которого человеческая жизнь – ничто, а есть дух золотого тельца! Мне хочется быть на линии огня! Чтобы проверить себя: тому ли научен сам, тому ли учил других? Погибну – значит, судьба! Вот только мамочка... Каково ей будет узнать о гибели единственного сына? Нам, мужчинам, трудно это представить!
      Ну, конечно, погибать я не собираюсь! Хочу быть полезным совей Родине, передовому человечеству в битве за его светлое будущее!

<<><•><•><•><>>
Казалось, что нам п*здец...
А оказалось, что не казалось!
Из записных книжек курсанта

      …После обеда сходил в ДК офицеров на платный фильм. И пожалел об этом. Пустая картина – ни уму, ни сердцу: он любит её, она любит неугомонного третьего, но завод будет пущен досрочно!
      Лучше бы не ходил, а лёг поспать, как это сделали другие мои товарищи.
      Припоминаю, как ровно год назад, 6 декабря 1970 г., на первом курсе, тоже в воскресенье, сорвались мы после обеда на платное кино. Но…
      ••>> [Далее текст из дневника за 1й курс.] <<••
      …Но в середине сеанса был обрыв плёнки, в аппаратной долго возились и фильм закончился позже запланированного времени. В зале из наших я был не один. Более осторожные курсанты, не дожидаясь окончания сеанса, начали покидать зал. А я и ещё несколько жмуриков решили досмотреть киноленту до конца.
      Когда вышли из ДК, по времени мы уже опаздывали. Поэтому бегом кинулись к казарме.
      Первым бежит Володя Пузачёв, вторым Женя Щербаков, третьим я, замыкает группу Вова Ласетный.
      Чтобы патрулям на глаза не попасться, бежим в темноте по неосвещённой узкой боковой дорожке. Справа и слева вдоль потрескавшегося тротуара – заросли старых кустов сирени, которые растут ветвистым гротом. Некоторые стволы – толщиной с руку и хорошо наклонены.
      Несёмся гуськом без дистанции и интервала, почти впритык друг к дружке.
      — Осторожно, ветка! — кричит Пузачёв Женьке, оббегая опасное место.
      — Осторожно, ветка! — передаёт мне Щербаков, уклоняясь.
      — Осторожно, ветка! — оборачиваюсь я назад к Ласетному и пригибаюсь.
      — Что? — не понял тот.
      И тут же слышен звук удара дерева о дерево, и затем Вовкин вскрик:
      — Ай! Бл*дь! Прямо в лоб! Понастроили тут… кустов на дороге!..
      Мы покатываемся со смеху (а кое-кто ещё потирает ушибленной место) и продолжаем топот к казарме.
      Я на ходу пытаюсь участливо выяснить:
      — Эй ты, голос в ночи! Ты в сознании? Вовка, слышишь меня? Синяк будет?
      — Не знаю, но шишак уже чувствуется!
      — Тогда давай, вперёд! Освещай нам своим фингалом дорогу, а то темно тут, как у негра в ж*пе¹!
      От этого мы все регочем ещё больше, забывая, что тем самым нарушаем радиомаскировку и патруль может нас не увидеть, а услышать.
      — «А во лбу – звезда горит!» — хохоча, цитирует Пушкина Евгений Щербаков. И добавляет: — Ласетный! Ты теперь у нас будешь «Комсомольским прожектором»! Освещать взводу путь в светлое коммунистическое завтра!
      — Ах вы, сучки! — сопит сзади Вовик. — Нет, чтобы посочувствовать раненному товарищу!
      — Вова! — жалобно откликаюсь я. — Начинаем сочувствовать: ах, ты бедненький, ах, несчастненький…
      — …наш прип*зденный деревом, раненный товарищ! — безжалостно добавляет Щербаков.
      — Пошли вы! — беззлобно ответствует Ласетный.
      Смех нас раздирает теперь вовсю.
      — Что-то мы с вами много хохочем! — говорит Пузачёв. — Ж*пой чувствую²: не к добру это!
      И накаркал!
      Прибегаем – опоздали! И, мама моя родная, строит курс не кто-нибудь, а сам старшина курса старшина сверхсрочной службы Муллер! Вот влипли, кинодеятели!
      — П*здец подкрался незаметно³! — еле слышно проговорил Вовик Ласетный.
      — Тэ-эк, нарушители воинской дисциплины! Почему опоздали, разгильдяи?
      — Кино смотрели в ДК офицеров…
      — Интересное…
      — Мы не хотели…
      — Там обрыв плёнки…
      — А для меня, товарищи курсанты, это х*рня на постном масле4! В строй становиться надо как штык, вовремя! На то у вас и погоны на плечах!
      — Мы…
      — Там…
      — Не там, а здесь и сюда! После ужина все четверо ко мне! На экзекуцию!
      — Есть...
      Опечалено становимся в строй.
      Невесело поели в столовой.
      Безрадостно возвращаемся на курс.
      Понуро подходим к Муллеру.
      Я докладываю за всех:
      — Товарищ старшина! Вы просили подойти к вам на… на… на перевоспитание!
      — Запомните, товарищ курсант! Я никогда не прошу! Я курсантам приказываю!
      Мы выходим в коридорчик дневального.
      — Вот это помещение к завтрашнему утру должно блестеть от ваших усилий! Я должен утром прийти, посмотреть в пол, потереть подбородок и сказать: «Да, сегодня я что-то плохо выбрит!» Старшим назначаю... — Старшина оглядывает всех, натыкается взглядом на мои очи. — ...курсанта Кручинина! Ваши цели ясны. Задачи определены. За работу, разгильдяи5
      — А мастику наносить ветошью или щётками? — решил уточнить Щербаков.
      — Мне, товарищ курсант, ваша работа не нужна! Мне нужно, чтобы вы помучились! Чтобы это интересное кино вы у меня надолго запомнили! Чем хотите, тем и наносите! Ясно всё?
      — Так точно, товарищ старшина! — хором орём мы.
      Мне, как старшему, было выдано целое (с горкой над краями) ведро рыжей мастики для пола, несколько кусков хозяйственного мыла, два ведра, тряпки, щётки. И я, в душе гордый, что именно меня назначили старшим, после отбоя собираю своих товарищей по несчастью. Когда казарма утихла в сладких курсантских снах, мы, в нижнем белье и спортивных тапочках, закатав рукава, приступаем к своему перевоспитанию: трём, драем, моем пол коридорчика. В высохшие от влаги доски втираем жирное рыжьё.
      — Что ты мастику экономишь! — набрасываюсь я на Вовку Пузачёва. Как старший, я не могу терпеть некачественной работы. — Гляди, ещё целое ведро! Куда её потом? Выбрасывать? Муллер увидит, что осталось много, скажет: плохо работали, переделать!
      Пузачёв недовольно косится на меня:
      — Работа не х*й – стояла и стоять будет6! — и бормочет Щербакову: — Слушай, Жень, угораздило же нас попасть в нарушители вместе с этим Кручининым! И чтобы теперь его поставили над нами старшим – он же нас сейчас заеб*т!
      — Не говори! — смеётся Евгений. — Если б не он, сейчас я был бы у вас старшим! Я бы вам, бл*дям, показал, как интересное кино смотреть и в строй опаздывать!
      Мы все регочем.
      — Твою мать! Куда глазом не кинь, везде одни старшие! — буркнул Вовка Ласетный. — Самому в них податься, что ли?
      — Что!? Бунтовать? — отсмеявшись со всеми, с напускной строгостью набрасываюсь я на «подчинённых». — Разговорчики, опазданцы!
      — Вот навязался на нашу голову! — вздыхает Пузачёв. — Ты, Юр, больше с нами в кино не ходи! Ходи на другой сеанс!
      Я, не прерывая втирать щёткой жирную мастику в пол, обещаю:
      — Вот брошу пить – возьмусь за вас! А ну-ка, мажьте, как следует, дармоеды! — и, перейдя на ломанный немецкий язык, с акцентом проговариваю: — Ми фас за плёхой работа будьем немношко фешать! Arbeiten Sie7!  
      Наши смеются. Женька Щербаков заливается громче всех – хороший, нестандартный юмор ему по душе. А Ласетный, зачерпнув ладошкой мастику из ведра, долго рассматривает её, а потом, ляпнув рыжую кляксу об пол, втирает и продолжает мою немецкую мысль:
      — Arbeiten, arbeiten und noch ein mal8… въябен!
      Так, шутя и переговариваясь, мы натирали полы и потихоньку перевоспитывались. Подсохли доски – идёт ещё слой мастики. Пока в этой части коридора сохнет, втираем в другой части. Подсох здесь – втираем сюда, а с той стороны пока подсыхает. Так всё ведро в пол коридорчика и вбухали!
      Довольные, что блестит хорошо и что мастики не осталось (теперь старшина не скажет, что работали плохо!), умываемся и идём спать.
      В понедельник утром стоим вчетвером, ждём Муллера, чтобы получить, если не благодарность, то хотя бы похвалу: пол коридорчика – любо-дорого смотреть. Как в Зимнем дворце перед балом у императрицы Екатерины II!

      «Шик, блеск, красота!
      Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!»9

      Я цвету!
      «Сейчас, наверное, Муллер скажет: “Молодец, Кручинин! Ты теперь всегда и везде будешь у меня старшим!”» — витаю я в сладких грёзах.
      А пока работа не сдана, мы покрикиваем на проходящих курсантов, чтобы не растоптали наши ночные усилия, проходили на улицу и в столовую на завтрак осторожненько, на цыпочках и по краешку. Все понятливо держатся стеночки. Только замкомандира первого взвода Ласенко, на мою просьбу хмыкнул и важно продефилировал по центру, оставив на зеркально-начищенном полу следы от своих сапожищ. Старший сержант – рабочая аристократия, он полтора или два года до поступления [в училище] отрубил в армии, в десантуре, мы ему – не указ! Вот если бы Муллер ему сказал или там Паша Летченко, он бы по потолку пошёл, лишь бы следы не оставить!
      Ну и чёрт с тобой, мы протрём, нам нетрудно!
      Щётками затираем сержантские следы.
      Только вымыли руки, как тут появляется Муллер.
      Дневальный Саня Парлышев бросает руку к головному убору, таращит глаза и орёт, как резанный:
      — Курс, смирно!
      Все вокруг замирают. (Это мне почему-то всегда напоминает детскую игру «Замри! – Отомри!»)
      Дежурный по курсу подскакивает с рапортом, что, мол, у нас всё без происшествий.
      — Вольно! — командует суровый старшина.
      — Курс, вольно! — и казарма снова приходит в движение, в колонну по одному выходит на улицу. На завтрак, значит.
      Когда все, кроме нас и внутреннего наряда, вышли из казармы, Муллер посмотрел на нашу четвёрку:
      — Ну что, Кручинин и гоп-компания разгильдяев? — старшина знаменито скрипнул своим левым хромовым сапогом. — Как ваши успехи в перевоспитании?
      — Исправляемся, товарищ старшина! — не к месту улыбаюсь я.
      — Что-о?! — зыркнул в мою сторону Муллер. — А докладывать начальнику о выполнении поставленной задачи я вас, товарищ курсант, не учил?
      У меня тут же улыбка сбегает с лица. Я делаю два чётких шага к грозному Муллеру, прикладываю руку к обрезу шапки у виска, и отработанным командирским голосом, рапортую на повышенных децибелах:
      — Товарищ старшина! Ваше приказание по мытью и натирке пола коридорчика дневального выполнено! Старший проштрафившейся гоп-компании разгильдяев курсант Кручинин!
      — Другое дело! — морщится от моего крика старшина. — Только, товарищ курсант, не приказание, а приказ!
      «А какая разница?» — захотелось вякнуть мне, но я вовремя прикусил свой острый язычок, боясь вспугнуть удачу, и отхожу в сторону. В чём разница между приказом и приказанием я тогда ещё не знал10.
      Муллер критически осматривает нашу работу.
      «Сейчас, сейчас похвалит!.. Сейчас!.. Вот прямо сейчас и начнёт хвалить!.. Вот!.. Уже начинает!.. Слушайте вокруг, олухи царя небесного! — сладко предвкушаю я. — Ну, давай, старшина! Не томи! Хвали! Жду ведь!»
      — Мгм, неплохо…
      Тут взгляд старшины натыкается на совершенно пустое ведро из-под мастики, одиноко стоящее в углу. Брови Муллера подскакивают кверху, глаза округляются, а челюсть отвисает, от чего его узкое лицо вытягивается ещё больше. Он ещё с надеждой пошарил взглядом в поисках оставшейся мастики по углам и, не найдя её, упирается очами в меня – нежного, пушистого и расслабленного, стоящего в ожидании похвалы.
      Не чувствуя хмурого утра ни с какой стороны, я, кажется, ещё и улыбался!..
      И тут началось! Mein lieber Gott¹¹! Donner-Wetter¹² и только!
      ••> [Такой бури я потом не видывал за всю службу в армии!] <••
      Отборная ругань выскакивала из старшины, как слова на ленте из телеграфного аппарата Боде! Но, что очень удивительно, – без единого слова мата (кроме излюбленного словечка Муллера «х*рня»)! Зато во всех подробностях мы смогли узнать всё, что старшина думает о нашем воспитании в далёком безмятежном детстве, нашей успеваемости в школьные годы и наших умственных способностях теперь. Между делом, из гневных тирад старшины выясняется маленькая, но очень любопытная деталь: оказывается, мы (под моим мудрым руководством!) в небольшой коридорчик дневального (20 кв. м) впендюрили всю мастику, полученную старшиной на целый месяц (!) и на всю казарму (200 кв. м)!!

      «Мы век весь поём, всё поём, опять поём!
      Шик, блеск, красота!..»

      Когда пар негодования целиком вышел и запас слов в телеграфном аппарате в наш бестолковый адрес иссяк, Муллер гаркнул моим подельникам:
      — Марш на завтрак!.. Бегом, разгильдяи!
      Те стремглав кинулись к двери.
      Пытаясь опередить друг друга и побыстрее покинуть поле брани, Пузачёв и Ласетный застряли в проёме двери. Сзади с выдохом: «Поберегись!» с разбегу своим животом их и себя выпихивает наружу Щербаков. (Даже в этой ситуации Женька пытается балагурить.) Двери завибрировали, жалобно скрипнули, но выдержали! Все трое со звуком откупоренной бутылки выскакивают на лестничную площадку практически одновременно. Их только здесь и видели!
      А Муллер, каким-то шестым чувством уловив во мне главного виновника всего этого полового беспредела, пригвоздил меня к стене своим тяжёлым взглядом (глаза колючие, внимательные) и, зловеще скрипя своим памятным левым сапогом, медленно пошёл в мою сторону.
      Я делаю полшага назад и натыкаюсь спиной на стенку – дальше отступать было некуда! Старшина становится ко мне впритык. От взора его десниц у меня внутри сразу всё похолодело, мои глаза широко распахнулись, и я втянул в себя очко до упора. Затем Муллер проговаривает со значением:
      — А из тебя, Кручинин, я это ведро мастики выжму!
      И в его словах было столько реализма, что я подумал: мастику будут выжимать из меня прямо сейчас!
      С трудом глотаю ком в горле, и он у меня скатывается куда-то в район неразжатого очка. Мне показалось, что настало время моей реплики. Надо было что-то сказать в своё оправдание, а заодно намекнуть старшине, что и мне вроде бы тоже пора на завтрак!..
      Как же ему это сказать? И, поскольку мне в голову ничего извинительного не приходило, то, не придумав лучшего, я часто заморгал и пролепетал:
      — А… можно мне перед этим… немножко позавтракать?
      Мне почудилось, что на лице Муллера пробежала тень улыбки! Чуть тронула губы и ушла. Скулы снова обтянулись строгостью, а на тощей шее тугим узлом прыгнул кадык. Старшина пошевелил у меня перед глазами своими длинными усищами и заревел командирским басом:
      — Н-н-ну! Чего стоишь, смотришь на меня, как таракан на тапок?! Бегом завтракать в столовую, а потом в учебный корпус на занятия! Пр-р-роходимец!
      Я не стал заставлять нашего старшину повторять мне что-то дважды и кубарем скатываюсь по лестнице вниз.
      Бегу в столовую, а в голове крутится идиотская песенка:

      «Шик, блеск, красота!
      Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!»

      Вот тебе и «тра-ля-ля», мать твою так!..
      Зато, какая красота в коридорчике дневального!..


35_L_04.JPG

      …Улыбнувшись, я возвращаюсь в сегодняшний день. Да! Хороший был мужик – наш старшина Муллер! И дисциплину держал крепко, и никто на него не в обиде! По крайней мере, благодаря ему, мы хоть узнали, что такое воинская дисциплина и какой должен быть уставной порядок. Уже полгода курсовая система заменена ротной. Наш курс был последним, кто знал и помнит легендарного старшину всех первых курсов Харьковского ВВАУЛ.
Потом некоторые наши сержанты пытались копировать легендарного старшину, думая, что наше уважение к Муллеру в этом случае автоматически перенесётся и на них. Но внешним подражанием (клокотавшей буквой «Р» в команде «Р-р-равняйсь!») всё и закончилось – они так и не поняли, что не в вербальных сигналах дело, а главное – в отношении к подчинённым, в той заботе о них, в душевных Муллеровских качествах. Вот этого они скопировать не могли! А, может, и не догадались!
      Где-то сейчас служит наш Муллер? Кажется, в Венгрии! Ну, дай ему судьба удачи и здоровья!

      ••>> [Все выпускники-Харьковчане, начиная с 1964 года, когда Владимир Арсентьевич Муллер13 впервые был назначен старшиной на первый курс, с теплотой и благодарностью вспоминают этого человека. Все выпуски всегда стремятся пригласить его на юбилейные встречи с однокурсниками. И это самая высокая оценка военным и человеческим качествам Владимира Арсентьевича! Много ли найдётся в Вооружённых Силах старшин, которых чтят и помнят их бывшие подчинённые?!
      Через много лет после выпуска, мой командир полка подполковник Туненко Б.Т., выпускник нашего училища 1964 года, мне сказал:
      — Игоревич, ну, где нам разыскать такого старшину, как Муллер, хотя бы в одну эскадрилью?
      — Товарищ командир, такого, как Муллер, разыскать мы уже не сможем! Таких надо бережно выращивать и учить!
      — Это точно! — вздыхал командир полка.] <<••

<<><•><•><•><>>

      …Полы казармы! Сколько мы по ним ходили! Сколько мы их мыли, елозили, драили, скребли, натирали!
      Листаю свой дневник за первый курс. Что тут ещё относится к этой теме?
      Запись за 5 октября 1970 года, понедельник.
      Осень. Мы уже прошли курс молодого солдата, только месяц как приняли присягу. Только-только приступили к занятиям в УЛО14.
      ...Тут в субботу после обеда, когда вся казарма собралась мыть полы, меня вызывает к себе в кабинет начальник курса майор Летченко П.П.:
      — Товарищ Кручинин! Мне надоели жалобы ваших младших командиров на вас! Ставлю вам задачу: мой кабинет к утру понедельника должен блестеть! Вот вам мыло, тряпка, щётки, мастика! — показывает на это всё, лежащее на полу. — Да, кстати! Полы тщательно вымыть, натирать их вручную! Никаких электрополотёров! Полотёр использовать запрещаю категорически! Запрещаю! Понятно? Сейчас я ухожу. В понедельник утром приду, проверю! Не сделаете – пойдёте на гауптвахту!
      Изображаю обиженность:
      — Товарищ майор! Зачем же так? Я разве заслуживаю, чтобы мне что-то повторяли дважды?
      Паша Летченко приятно-удивлённо посмотрел на меня:
      — Да? Ну, увидим! Вот вам ключи от кабинета! Никого сюда не впускать! Только Ёсипова! Он будет контролировать, как вы работаете! Я ему задачу поставлю! Всё! Приступайте немедленно!
      И начальник курса уходит.
      Я заперся в кабинете изнутри. Прислушиваюсь к казарменной жизни за дверью: там идёт распределение на работы по приведению помещений в божеский вид. Поэтому я не спешу: быстро управлюсь здесь – заставят мыть полы вместе со всеми в спальном помещении или ещё где-нибудь! И ничего ведь не скажешь! А на хрена оно мне нужно?
      Беру с сейфа старые журналы «Огонёк», укладываюсь на стулья, что стояли по периметру кабинета, и начинаю просматривать.
      Потом оглядел кабинет, прикинул фронт работ.
      М-да! Комната, хоть и небольшая, но возни здесь – до такой-то матери!
      Что же делать?
      А ничего не поделаешь. Придётся убирать!
      Я беру щётку и начинаю подметать.
      Подмёл, вынес мусор. Принёс воду в ведре.
      Ох, и грязи сейчас будет! Потом грязную пену собирать! Фу! Какая гадость!..
      Погоди, а почему, собственно, ничего не сделаешь? На кой хрен я буду мыть эти дурацкие полы? Отродясь их здесь, наверное, никто никогда с мылом не мыл! А я что, буду первый? Просто нанесу мастику, натру и всё!
      (Больше всего на свете я люблю нарушать правила, когда мне этого хочется!)
      Я взглянул на тряпку и мыло. Тряпка из старой фланелевой нижней рубахи – чистая и не имеет рабочего вида. Её надо как-то для маскировки запачкать! И кусок хозяйственного мыла был совершенно новым, только со склада – ещё муха на нём не сидела. Что же делать? Пока будешь смыливать под краном, полдня пройдёт. Да и кто-нибудь увидит. И вода холодная течёт из крана…
      Выхожу в коридор. Там два раба из третьего взвода уже елозят кусками мыла по мокрому полу. Подхожу к одному из них, Юре Изаеву (мы с ним в войсковом приёмнике при поступлении сдружились, он тоже из Харькова).
      Юрий – невысокого роста, чернявый и немного похож на цыгана. Участливо обращаюсь к нему:
      — Юра, а чего ты с таким маленьким обмылком? Неудобно ведь! Рука устаёт!
      — А что делать? Какой выдали!
      — Давай, поменяемся! Возьми мой, большой! Смотри, совсем новый кусмачек!
      — А ты?
      — Да у меня там объём работы небольшой, мне хватит и твоего!
      Юра берёт в руки моё мыло и отдаёт свой обмылок со словами:
      — Во, совсем другое дело!
      Изаев доволен. Я, между прочим, тоже!
      — А у тебя ещё одного куска нет? — интересуется напарник Юрия по мытью коридора Зияев. — У меня – тоже маленький!
      — Увы, нет!
      «Если бы я собрался мыть полы в кабинете, вы бы и этого не увидели!» — мелькнуло у меня.
      — И тряпка! Чего она у вас одна на двоих? Возьмите эту! А у меня там ещё есть!
      — Аттракцион невиданной щедрости! — Изаев расплывается своей цыганской улыбкой. — Спасибо!
      — Только потом ты мне эту тряпку отдашь! Договорились?
      — О чём речь? Конечно, отдам! Нужна мне твоя тряпка! Помоем здесь и отдам!
      Я с удовлетворением запираюсь в кабинете, снова укладываюсь на стулья и закрываю глаза, чтобы окунуться в послеобеденную дрёму. Это вдвойне приятно, так как остальные в эту минуту изображают из себя трудолюбивых мурашей.
      «Работа, конечно, облагораживает человека, но безделье делает его счастливым! Эх, мне бы такой кабинетик для житья на всё время учёбы в Рогани! Коечку в уголке, этот письменный стол! Ещё бы телик в углу и отдельный сортир! Что ещё надо курсанту для полного счастья?» — мечтаю я.
      И не заметил, как заснул.
      Просыпаюсь от стука в дверь. Слышен занудный голос Ёсипова:
      — Кручинин… Кручинин… Он там?
      — Да где-то здесь! — отвечает ему Изаев.
      Я посмотрел на часы: проспал только 40 минут.
      — Чего тебе? — нехотя отзываюсь я Ёсипову и потягиваюсь.
      — Кручинин, открывай.
      — Летченко сказал: никому не открывать и никого в кабинет не впускать! Даже тебя, Ёсипов!
      — А что ты там делаешь? — монотонным голосом канючит младший сержант.
      — «Что», «что»? Ничего, жёлтые ботинки! Сплю я тут! Уже и полы спокойно помыть не дадут!
      Я подвигал туда-сюда рядом стоящим стулом по полу, создавая шум передвигаемой мебели. Потом насколько раз зачёрпываю ладошкой воду в ведре и туда же свысока её выливаю, чтобы была слышна работа с влагой. Одновременно громко потёр ногой о паркет – вроде как тру полы.
      — А, ну хорошо, — говорит Ёсипов и отходит.
      — Пошёл ты! Контролёр хренов! — говорю ему вдогонку, искренне в душе надеясь, что Ёсипов меня всё-таки не услышит.
      Потом переворачиваюсь на другой, на левый бок, лицом к окну и снова благополучно засыпаю.
      Проснулся я где-то через час. Сел. Зевнул. Сладко потянулся!
      За дверью было слышно, как в коридоре уже заканчивали мытьё полов. Надо и мне поработать!
      Встаю, укладываю стулья на столы, шкаф и подоконник. На случай, если Паша Летченко оставил для проверки какую-нибудь метку (я бы оставил!), чуть сдвинул со своего места платяной шкаф, сейф и столы (чтобы было видно, что под ними тоже убиралось). Закатываю рукава, влажной тряпкой протёр пол и дал ему подсохнуть.
      Затем начинаю ветошью втирать жирную мастику в паркет.
      На всё про всё ушло 25 минут! Неплохо, прямо стахановец!
      В умывальнике вымыл руки и снова запираюсь в кабинете в горизонтальном положении на стульях.
      После ужина в кабинет не захожу – пусть сохнет! Иду со всеми в ДК офицеров на фильм.
      В воскресенье утром всех снова распределяют на работы по натирке полов.
      Меня не трогают – у меня персональное задание начальника курса!
      В кабинете, убедившись, что мастика подсохла, хотел, было, начать натирку пола щёткой, но та (зараза!) всё время выскакивала у меня из-под моей неопытной ноги.
      А почему, собственно, это нельзя делать полотёром? Что за дискриминация? А для чего тогда полотёр в казарме? Для чего, спрашивается, министерство обороны потратило деньги для покупки этой чудо-электротехники? Чтобы полотёр стоял без дела?
      Иду в кладовую и обращаюсь к здоровому широкоплечему каптёрщику, курсанту из первого взвода:
      — Малинковский! Мне Паша Летченко поручил убрать у него в кабинете!
      — Ну и убирай себе!
      — Он сказал, чтобы ты дал мне электрополотёр! Мастику я вчера нанёс! Гони полотёр, Малина!
      — Не дам! Муллер запретил выдавать в казарму полотёр! Только в Ленкомнату! Натирай щёткой!
      — Так то – в казарму, темнота! А это – в кабинет начальника курса!.. Ну, добро! Как хочешь! Скажу Летченко, что ты мне полотёр не дал! Сам завтра будешь там натирать щёткой! Паша с утра придёт, проверит!
      Я равнодушно поворачиваюсь, чтобы уйти.
      — Кручинин, стой! Ладно! Вот возьми! Но никому не давай! Узнаю, что дал – грохну! Мне неприятности от Муллера не нужны! Понял?
      — Чего не понять? Понял, конечно. Я понятливый!
      Хватаю полотёр и, довольный, что удалось добыть электрического помощника, иду в кабинет.
      По всей казарме над полами, словно рабы в Древнем Риме, трудились мои однокурсники.
      — Куда полотёр понёс! — в натуре орёт мне замкомвзвода-3 старший сержант Гоменьченко. — Я сказал: неси полотёр сюда! Быстро!
      — Щаз-з-з! — огрызаюсь я. — Шнурки только от кальсон поглажу!
      — Потом сюда принесёшь! Понял? — как всегда горлом пытается взять Гоменьченко.
      — А ху-ху не хо-хо? — не оборачиваясь в его сторону, чтобы не дразнить гусей, негромко говорю я.
      Тоже мне, мадам Стороженко15! И чего в этом третьем взводе такие крикливые сержанты – Гомеля, Брандт? Будто всё детство провели на одесском Привозе!
      Снова запираюсь в «своём» кабинете.
      Разматываю шнур и вставляю вилку в розетку. Полотёр как заурчит, как закрутится! И вальсом от меня, я за ним, он от меня. Еле поймал, ухватился за ручку, выключил тумблер.
      Фух! Какой-то х*р, не выключил выключатель! Разматываю намотавшийся на рукоятку шнур. Только бы не оборвало какой-нибудь контакт! Затем осторожно включаю полотёр. Заработал! Попробовал, поелозил по полу! Ух ты, как блестит! Отлично выходит! А я бы, дурак, сейчас тёр вручную! Вернее, «вножную». Ай да Пушкин, ай да сукин сын!
      Только бы Паша не узнал, что я натирал полотёром! А откуда ему узнать? Что, он пойдёт проверять у Малинковского? Или Малина ему сам скажет? Да не «в жисть»!
      Начинаю наводить глянец на паркете. Настроение было превосходное, и я запел себе под нос:

      — «На морском песочке
      Я Марусю встретил,
      В розовых чулочках,
      Талия в корсете.
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      В розовых чулочках.
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      Талия в корсете»16.

      Присмотрелся: что полы немыты и не заметишь, блеск стоит – глаза слепит!
      Не забыл повозить полотёром и под шкафом. Прелесть! Везде протёр пыль.
      Расставил стулья. У столика посетителей сдвинул стулья относительно друг друга так, чтобы получилась асимметрия: слева стулья стоят ближе к левому краю, справа – ближе к столу начальника курса. Так ещё никто в этом кабинете стулья не ставил – значит, сразу бросится в глаза!

      — «Вдруг патруль, облава.
      Заштормило море.
      До свиданья, пава,
      Я вернуся вскоре!
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      Заштормило море.
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      Я вернуся вскоре!»

      Навёл порядок на письменном столе: книги по политике (Энгельс, Ленин) аккуратно поставил на сейф, используя его как полку. На столе начальника курса оставил лишь то, что, на мой взгляд, было самым нужным: справа положил книгу Общевоинских уставов, слева аккуратной стопочкой – тетради. Затем заточил карандаши, в беспорядке валявшиеся на подоконнике, и поставил их на стол в пластмассовый стаканчик, который не поленился вымыть; его я приметил ещё вчера валявшимся в сушилке. В левой секции платяного шкафа книги и брошюры по гражданской обороне расставил по размерам.

      — «Где же ты, Маруся,
      С кем теперь гуляешь?
      Ты его целуешь,
      А меня кусаешь!
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      С кем теперь гуляешь?
      Тпру-тпру, тпру-тпру.
      А меня кусаешь!»

      Вроде всё! Посмотрел на часы – время есть. И снова прилёг на стулья у окна полистать журналы.
      Когда к обеду шум уборки в казарме стих, выхожу из кабинета и я.
      Отношу полотёр Малинковскому. Изаев ещё вчера со слезами на глазах (от умиления моими добрыми поступками) вернул мне хорошо вымытую, но замызганную и протёртую местами до дыр половую тряпку.
      Отлично! Молодец, Изаев! Теперь видно, что я ею оч-чень старательно убирал!
      Увлажнив тряпку в умывальнике, стелю внутри кабинета. А Изаевский ма-а-аленький обмылок кладу в бумагу на видном месте подоконника.
      Тэ-эк! Маскировочные действия завершены!
      Ещё раз оглядев кабинет, выхожу, тщательно его заперев.

      …В понедельник утром в ожидании построения на завтрак я стоял в коридоре у окна, когда ко мне подошёл начальник курса (момент появления его в казарме мной как-то был упущен):
      — Так! Кручинин, в кабинете убрано?
      — А! Да! Товарищ майор, ваш приказ выполнен!
      — Сейчас поглядим!
      Взяв у меня ключи, Летченко идёт к себе.
      Наблюдаю за начальством со стороны.
      Вот он открывает дверь. Вот заносит свою «туфлю» в кабинет и… замирает, как аист на одной ноге. Даже издалека видно, как челюсть у него отвисает. Он удивлённо поводит головой из стороны в сторону, как африканский слон в Индийском океане. Потом начальник курса старательно вытирает обе ноги о тряпку у двери. И лишь после этого заходит.
      Через минуту на пороге появляюсь и я:
      — Товарищ майор! Разрешите получить путёвку на гауптвахту? — и обижено шмыгнул носом.
      — Ладно-ладно! — не может сдержать улыбки майор.
      В глаза он мне старательно не смотрит. Поправляет невиданный изыск – отточенные мной карандаши в стаканчике у себя на столе.
      — Вот что!.. Вы это!.. Позовите-ка мне Ёсипова!
      — Есть!
      Я выхожу, довольный произведенным эффектом.
      Передаю вызов своему замкомвзвода. И испаряюсь к своей тумбочке укладывать учебники и конспекты в полевую сумку на занятия.
      Что произошло дальше, мне рассказал Володя Рубан, слышавший весь разговор.
      Ёсипов зашёл к Летченко и дверь за собой не прикрыл. Поэтому Рубан с Пузачёвым, курившие в умывальнике, слышали всё отчётливо.
      — Товарищ майор. Младший сержант Ёсипов по вашему…
      — Ёсипов! — начинает Паша Летченко, не дослушав доклад. — Что вы никак не найдёте общего языка с Кручининым? Нормальный курсант! Исполнительный, трудолюбивый! Два раза ему одно и то же повторять не надо! Что ни поручишь – сделает с первого раза! Смотрите, как он у меня в кабинете убрал! Специально в субботу новый кусок мыла ему оставил – он почти весь его использовал, маленький обмылочек остался, вон, на окне лежит! Тряпка у двери – извожена, видно, что ею старательно мыли и тёрли. Пыль везде протёр! Он даже шкаф сдвигал для уборки – ножки, видите, перемещались! Паркет – как зеркало! Никогда здесь не убиралось, не мылось, не натиралось так старательно и так аккуратно!
      — Но, товарищ майор...
      — Всё, Ёсипов, всё! Ничего не хочу слышать! Не надо кляузничать! Иди, работай!..
      — Есть.
      Кстати, после изложения разговора Летченко с Ёсиповым, Володя Рубан всё-таки что-то заподозрил.
      Глядя на меня с хитрецой, он проговорил:
      — Что ты там такого наубирал? Ну-ка, колись быстренько: как ты Пашу Летченко наеб*л!
      — Ничего себе, «наеб*л»! — и начинаю задыхаться от возмущения: — Я! В кабинете! Два дня! В поте лица! Не зная сна и отдыха! Как папа Карло! В любимой позе тёти Розы из Одессы!.. А он мне такое говорит!
      — Ладно, ладно! А то мы тебя не знаем! Скажи, Пузачёв! Юр, что ты нам здесь хочешь изобразить? Ты ведь такой же разп*здяй, как и все!
      — От разп*здяя слышу! — делаю обиженную физиономию, и добавляю фразу, вычитанную в «Общей психологии»: — Между прочим, психологи говорят: других подозревают в том, что тщательно скрывается в самом себе! Слова в самую дырочку! А я лично пахал эти дни, как пчёлка, можно сказать, не покладая рук! И, между прочим, ног тоже!
      — Так ты действительно постарался там, что ли?
      — А то!
      — С чего это вдруг?
      — Не постараешься тут, когда Паша Летченко обещал выписать путёвку для поправки здоровья в санаторий под названием «Гауптвахта», суток на пять!
      — Тады ой, тады ой! — соглашается Рубан.
      Это было логично и от меня признаний требовать перестали.
      Конечно, я схитрил! Конечно, сачканул! Не без этого! Хотя, если бы и вымыл пол в кабинете начальника курса, ничего бы страшного не произошло! Но это был какой-то азарт: меня заставляли делать то, чего делать не хотелось. И я почувствовал в себе желание выкрутиться и сделать по-своему, меньше, чем требовали, но так, чтобы не попасть на «губу»!
      Правило курсанта № 1: «Если нельзя, но очень хочется, то можно!»
      Правило курсанта № 2: «Если очень надо, но не хочется, то необязательно!» (Это второе правило я сам для себя вывел!)
      Да и англичане говорят: «Capitalize from need» – «Извлечь выгоду из необходимости». И мне это в какой-то мере удалось. А главное – я почувствовал удовольствие от того, что утёр нос самому Ёсипову!
      Мелочь, а приятно!
      …Так я писал год назад.

      ••>> [Теперь отыщутся, пожалуй, иные читатели, что с неудовольствием станут тянуть в мой адрес: «сачок», «лентяй» и всё такое прочее! Однако если использовать элементы психоанализа, то можно понять причины таких вскриков: я вёл все четыре курсантских года дневник, а эти критики – нет; у автора записок изложение худо-бедно выходит, а у них получится ли – неизвестно! Поэтому название этому неудовольствию, скорее всего, одно – простая человеческая зависть!
      И на все эти обвинения я могу ответить так: напрягите свою память и вам обязательно захочется что-нибудь забыть! Вы эти свои случаи держите в себе, но они у вас, в вашей жизни были! А у меня подобные эпизоды хоть и были, но я посмел обо всём честно рассказать («по секрету всему свету»), чтобы вместе со всеми посмеяться над собой.] <<••
 19.jpgВдогонку:

      ••>> У человека с «чистой совестью» чаще всего плохо с памятью…
                                                                                                               Из записных книжек курсанта


Aliena vitia in oculus habemus, a tergo nostra sunt16

      <<♦>> Вы должны научиться не замечать тех, кому вы не нравитесь. По моему опыту, люди, которым вы не нравитесь, бывают двух типов: это либо глупцы, либо завистники. Глупцы через пять лет вас полюбят, а завистники – никогда!
граф Джон УИЛМОТ
<<•><><•>>
      <<♦>> Если вы начинаете судить людей, у вас не хватит времени на то, чтобы любить их.
Мать ТЕРЕЗА
<<•><><•>> 
      <<♦>> Человек звучит гордо, но сидит тихо.
Кто-то из современников
<<•><><•>>
      <<♦>> Мир делится на трудящихся и крутящихся.
Ещё один кто-то
<<•><><•>>
       <<♦>> Только тех, кто любит труд... уж как только не зовут!..
Меткое наблюдение
<<•><><•>>
       <<♦>> Интересно, что крокодил моей Агрессии никогда не кусает бегемота моей Лени.
Авессалом ПОДВОДНЫЙ
<<•><><•>>
      <<♦>> Лентяй – человек, который не делает вид, что работает.
Альфонс АЛЛЕ
<<•><><•>>
       <<♦>> Давайте учиться на чужих ошибках – репертуар своих слишком однообразен.
Лешек КУМОР
<<•><><•>>
     <<♦>> Если свои недостатки ты видишь в тумане, зачем же видишь их зорко в других, как орёл или змей эпидаврский?
ГОРАЦИЙ
<<•><><•>>
      <<♦>> Хорошие друзья, хорошие книги и спящая совесть – вот идеальная жизнь!
Марк ТВЕН
<<><•><><•><>>
      Я закрываю свой дневник. А что, на первом курсе тоже были интересные моменты! Жаль, что сразу после поступления в лётное училище ленился вести дневник более фундаментально, писал от случая к случаю. Впрочем, причина этому не только в лени-матушке. В первый год службы работы было много, времени катастрофически не хватало. Необходимо было привыкать к новым требованиям, новому укладу жизни, новым условиям. Уставал много. Поэтому и писал от случая к случаю и не очень подробно. Исключения составили лишь наиболее интересные моменты, которые хотелось оставить для памяти.
pastarchives.jpg
            Напоминаем, что оценить представленный материал вы можете не только в комментариях, но и с помощью выставления оценки ЛУЧШИЙ-ХУДШИЙ  (по пятибальной шкале) и нажав клавишу РЕЙТИНГ вверху страницы. Для авторов и администрации сайта ваши оценки чрезвычайно важны!
____________________________
      1 Темно, как у негра в ж*пе (неприличн.) – указание на очень высокую степень темноты, что в данной ситуации рассматривается как нежелательный фактор.
      2 Ж*пой чувствую (неприличн.) – предполагать, что нечто неприятное будет иметь место, не имея для этого рациональных оснований и ориентируясь только на собственную интуицию, исходящую из самих атавистических способностей человека.
      3 П*здец подкрался незаметно (неприличн.) – сентенция, указывающая на внезапность наступления проблемной ситуации.
      4 Х*рня на постном масле (неприличн.) – некоторый текст или его законченный фрагмент, непонятный говорящему или рассматриваемый им как ложный и в силу этого воспринимаемый как не имеющий никакой ценности, бред, ерунда, чушь.
      5 «Наши цели ясны. Задачи определены. За работу, товарищи!» – лозунг, брошенный с трибуны ХХII съезда КПСС Первым секретарём ЦК Н.С. Хрущёвым в 1961 году.
      6 Работа не х*й (неприличн.) – сентенция, выражающая общую идею нежелательности спешки и излишнего рвения в процессе работы.
      7 Arbeiten Sie! (нем.) – Работать!
      8 Arbeiten, arbeiten und noch ein mal… (нем.) – Работать, работать и ещё раз…
      9 Парафраз песни из кинокомедии «Цирк» (1936 г.).
      10 Не помню точно формулировки, но смысл в том, что приказание – это изложение в письменной форме начальником штаба (комендантом гарнизона) приказа командира (начальника гарнизона), отданного последним устно.
      11 Mein lieber Gott! (нем.) – любимый ты мой бог!
      12 Donner-Wetter! (нем.) – гром и молния!
      13 В книге имя, отчество и фамилия именно этого человека даны без изменения.
      14 Мадам Стороженко – крикливый персонаж одесской торговки из повести В. Катаева «Белеет парус одинокий».
      15 Песенка Папандопалы из музыкальной кинокомедии «Свадьба в Малиновке». 
     
16 Aliena vitia in oculus habemus, a tergo nostra sunt (лат.) – чужие пороки у нас на глазах, а свои – за спиною. Этому изречению Сенеки соответствует русская пословица: «В чужом глазу соринку замечаем, а в своём – бревна не видим».
© Copyright: Юрий Фёдоров, 2009 г.
 

Добавить комментарий

Комментарий публикуется после одобрения его модераторами. Это необходимо для исключения оскорбительных для авторов комментариев.


Защитный код
Обновить


test
    © 2009-2017 гг.   Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов без согласия авторов и без ссылок на данный сайт ЗАПРЕЩАЕТСЯ и будет преследоваться по закону!

Создание сайта студия "Singular"

каркас для гамакагидролок